Только позитивный креатив!

Про кота Федю и его маленькую хозяйку

Dreamov

Я, кот, звать Фёдор, по отчеству Михайлович, фамилья же моя, ежели желаете знать, Достоевский, никогда в жизни подобным противоестественным образом не заволакивался. И чтобы такое случилось именно со мною, в душе не разумел. В жизни не блистал особенной интеллекцией, книг не читал, особенно и телевизор не жаловал. Рос, как pauvre enfant, а ежели спросите меня, что дескать, мы, Фёдор Михайлович, едим и об чём мыслим, так стоит прямо так и сказать: есть привыкли мы, что подадут, а мыслить об том, чего подать не изволили.

О себе же могу обозначить буквально следующее. Будучи ещё котёнком, с естеством могучим, но нерассудительным, предавался всяческого роду баловству и проказам. В церкву не ходил, креста не носил, зато частенько задавался вопросом: как можно, чтобы женщина не производила в мои лета известного впечатления? Сие стало моим призванием, или ежели изволите, заволокой. Являлось соображению, и этим я, как мне сейчас уже представляется, по праву могу гордиться, что дамы никогда не брезговали моей персоной. Я, извините за прямоту, с детства отличался замечательною красотою; к тому же был самоуверен, немного насмешлив и как-то забавно желчен, короче, не мог не нравиться дамам и те, pardon, бегали за мною, высуня языки. Господа носили меня на руках, и сам я себя баловал, даже дурачился, даже ломался. В общем, выражусь без всяких обиняков: женщины сходили от меня с ума, а мужчины называли фатом и втайне завидовали. Черты имел я маленькие, приятные, но несколько грустные, небольшие чёрные глаза и мягкую жирную шерсть.

К женщине я с тех пор стал испытывать страсть недюжинную, за что поощрён был словами госпожи моей, Юлии Сергеевны, дамы взбалмошной и кое в каких делах изрядно сведущей:
- Elles sont charmantes, - говаривала моя госпожа, - не дерите вы носу, Фёдор, вам это не к лицу.
- Вы говорите иногда премилые вещи, госпожа, - мурлыкал я, - но, позвольте вам заметить, прекрасная Joulie, точнее высказаться по поводу сего времяпровождения, что я этого всегда, смолоду ещё трепетал, поскольку, прошу прощения, у той особы, что у Лаплыжинских живёт, уж больно востёр глаз, норовит всё, знаете ли, подкарауливать и донельзя неприлично шутить, а у Стерлядиных пассия – так та и вовсе безо всякого смыслу как будто живёт, книг не читает, нелитературна, с такой и не помурлычишь ни о чём, ни в разум чего, знаете ли, взять, ни..
- Уж больно вы литературны, mon cher, бросьте ломаться, уж не вздумали вы всю жизнь свою прожить застенщицей? Поверьте, c"est moi qui connait les femmes, вам без заволоки никак нельзя.
- N"est-ce pas? – сумничал тогда я, гипотетически сверля дыру в прекрасном лице моей Joulie.
- Бросьте, Фёдор, c"etait bete, я вам не про Лаплыжинских говорю и не про Стерлядиных, хотя и их чада в поведении своём вполне милы, оставьте своё намерение попусту спорить и уж тем более грубить.

Я в ту пору, разумеется, внимал моей госпоже, моей прекрасной фее Joulie, миниатюрной барыне, девушке четырнадцати лет с красивыми розовыми бантами и ясным, как весь божий свет, взором, подобным лениво разливающейся заре. Вы спросите, любил ли я свою Joulie? Конечно, вне всякого сомнения! Я боготворил её, если бы вы только догадывались как! Никогда не посмею забыть я того, как моя маленькая Joulie, проснувшись по утру, собирала свои школьные учебники в огромный ранец с розовой ручкой, похожий на маленького поросёнка, одевала чистое и выглаженное матерью школьное платье, расчёсывала прекрасные свои волосы, долго завтракала, потягивая тёплый чай из маленькой алюминиевой кружки, собственноручно завязывала неподатливые шнурки на белых своих кедах, целовала мать в седой чуб и с нехорошею силою хлопала дверью.

Я бежал за ней следом почти до самой школы. Моим долгом сделалось провожать её ежедневно и встречать, и делал я это с немалым удовольствием, на какое только была способна моя заволока. Я видел, как, не успев ещё сбежать с лестницы в переднюю, моя прекрасная госпожа доставала из передника сигарету "Космос", разминала её лебяжьими своими пальчиками, звонко чиркала спичкой, тонко втягивала в себя дым.

- Глупый маленький проказник, вы же ведь не скажете об этом маме, мосье Теодор? – Роняла свой взор на меня госпожа.
Я обиженно щурился:
- Не от всякого можно обидеться, Joulie, но от вас я, ей богу, обижусь, ей богу!
- Ну-ну, mon cher, не держите зла, я и позабыла, что ведь вы с недавних пор мой друг, а ведь на друзей обижаться никак нельзя, tu comprends?
- Oui, - буркал я, а сам что есть духу бежал за ней, а стоило ей остановиться, ёрзал меж её худыми ногами, трепетно и нежно шалил хвостом.

На автобусной остановке моя Joulie бросала мне своё последнее "adieu", снимала с плеч свой поросёнок-ранец, ловко усаживалась в кожаное кресло, а я всё стоял, и иногда слышал её волнующее "ce petit espion", пока закрывалась воздушная дверь.

Тогда я бежал вслед за автобусом, чтобы ещё хоть минуту побыть со своей госпожой, моей трогательной маленькой барышней, моей Joulie, иной раз даже, к стыду своему, слизывал с морды солёную слезу. Вернувшись же, долго ждал её, и в глазах моих лебедем плыл её образ.

По обыкновению своему, пребывал я в комнате для игр. В молодости да по неразумению играл с пальмами, растущими дюжими стволами своими в больших глиняных кадках вдоль всей комнаты. Размахивал лапами, теребил коготками мокрую листву. О, это было очаровательно! C"est charmant! Милое моё детство, не пахнувшее спиртом!

Любил ровный солнечный свет за то, что можно было, вывалявшись мохнатым пузом своим в ярко-жёлтом ковру, терпеливо пускать слюну прямо на солнечных зайчиков, которые словно и говорили со мной как со своим дитятей: "Позвольте сделать вам угодное, Фёдор Михайлович". Тогда я засыпал, и видел тёплые летние сны о своей возлюбленной барышне. И не было ничего прекрасней тех детских и юношеских моих снов!

Были тогда у меня и первые заволоки. Грех было бы вдаваться в подробности, да и, собственно, не к чему, но всё ж правды ради упомянуть стоит, что волочил я по юности своей и Лаплыжинских, и Стерлядинских, толстых напыщенных и расфуфыренных баронесс с глупыми, но развратными глазами, волочил и Виляжинских, ловких на прыть и своенравных графинь с ярко-рыжей шёрсткой, с коими имел удовольствие познакомиться во время весенних прогулок по прилежащей к дому территории. Заволачивал со всей злобою своею и Лепнинских, двух сестриц-близняшек, одну в зад, другу – в перед. И помню я, старый кот Фёдор, как сейчас, их развращённые голоса, лужёные глотки распутниц. Que diable! Не гнушался я и всякой безродщиной! Скольких терпких надышался я запахов, скольких облобызал нетерпеливых до заволоки морд!

И вот, un beau matin, если, конечно же, его можно было так назвать, стал у меня тот самый неестественный заволок. Тот самый, о котором я вам уже писал неоднократно, а посему считаю, что нет никакой нужды ещё раз писать об этом. Да и стоит ли? С тех пор сменилось уж много времени, я старый кот Фёдор, изведал многого, от многого устал, ко многому привык. Виски мои покрылись сединой, а моя гордость прошлых лет – тяжёлые рыжие усы – обвисли, и взор мой стал тускл.
Увы, я не стал интеллектуалом, меня не прельстили многие будущности, коих, собственно, и не добивался. Жил легко, не прилагая значимых усилий, плодил детей, порой тосковал, зачастую не находил себе покою по горькому своему одиночеству. В жизни не блистал особенной интеллекцией, книг не читал, особенно и телевизор не жаловал. Рос, как pauvre enfant, а ежели спросить меня, что дескать, мы, Фёдор Михайлович, едим и об чём мыслим, так стоит прямо так и сказать: есть привыкли мы, что подадут, а мыслить об том, чего подать не изволили.

Добавить комментарий

ДРУГОЕ:
Пишите, звЕните, комментируйте, предлагайте на INFO@KYKYK.RU