Только позитивный креатив!

Реинкарнация программиста Тютюхина

Dreamov

Полная тишина и темень.

В темноте заискрились голубые зрачки существа, приоткрывшего на миг глаза в поисках смысла. Но глаза эти лишь видели темноту.

Так, язык вроде бы наш, русский, лишь слегка с акцентом. Ага, я понимаю, следовательно, я умею понимать именно по-русски. Как странно… И почему именно русский? А какой тогда? А какие ещё есть? Так, есть ещё английский. Может, я англичанин? Или наивный американец? Господи, какая ерунда. Русский я, господа хорошие. Это, господа, мой родной язык, без всяких сомнений.

Так, а религия? Господи… ага, знать я православный… Твою мать! Это уже хуже. Темно-то как!?

Хорошо, хорошо, господа, но где я, если русская кровь во мне и верой я православен? Темень кромешная… может в гробу? Нет, вряд ли, а то б я и не повернулся б тогда. Крематорий? Так, температура вроде комнатная, даже холодно малец. А какого же я лежу? А если встану, что будет тогда?

С какой стороны начать крест накладывать? Ничего, прорвёмся. Где-то здесь должен быть выключатель. Сырые какие-то стены… Господи, твою ма…, округлые! Так, так, так...

Я где-то среди людей. Тогда почему так темно? И тьма эта, она повсюду. Не может такого быть.

В темноте послышались явно ощутимые шорохи. Заходили какие-то еле слышные колёса, запели похожие на ангельские баритоны механизмы, земля понеслась прочь из-под ног существа. И в тот самый момент программист Тютюхин вдруг вспомнил себя. Не то, чтобы уж всего себя, но вспомнил точно, что он будто бы программист и почему-то именно Тютюхин. И пришла к нему горькая истина: несётся он с бешеной скоростью по цветному туннелю, между прочим, вниз головой и наблюдает, если это можно так уклончиво назвать, какие-то неприятные куски своей собственной жизни. Куски собственного дома явственно обозначились в его голове, затем куски собственного отца, изрядно залитые спиртом и солёными помидорами, куски своей жены, склизко размазывающей куски губной помады по кускам губ, куски своей дочери, тщащейся отложить бешеный кусок не скажу чего в кусок жёлтого эмалированного горшка.

В этом самом космическом пространстве Тютюхину стало хорошо. Тяжёлая скорость пропыляющих мимо него звёзд сухо злила глаза. Жрать не хотелось – было такое чувство, что гада-желудка, мучившего Тютюхина всю его сознательную жизнь, уже не существовало. Изредка припоминались образы: то мать, несущая в комнату маленького Тютюхина тарелку с лапшой, то брат, сопливо размахивающий тощими кулаками перед его, тютюхинским носом, то батюшка-поп, размахивающий же дикого вида кадилом перед его, тютюхинской физиономией, то престарелый рентген-кабинет возле его, тютюхинского подъезда, то скромный лик президента, жующего русские слова с экрана нерусского телевизора, то отец, смешно роняющий волосатую ладонь на его, тютюхинское плечо.

Время, во власти которого тело программиста бороздило космос, слилось в одну торжественную минуту дикого одинокого вдохновения, отчего на лице его часто рисовались серебристые капли слёз. Наблюдая приоткрытыми глазами пустое дуло космоса, программист грезил. Мнилось ему чьё-то жилище, переполненное мусором, большей частью жидким и каким-то липучим. И будто он, Тютюхин, выгребает его совковой лопатой, пыхтя как тяжело раненый паровоз. А вместо стен в жилище пугали программиста какие-то жидкие капли на ржавых трубах неизвестного происхождения, как в фильме про чужого. Летя, тело его потеряло свой вес, и лишь в голове булькала капля сознания, терпеливо стекая со лба жиденькой мутной звёздочкой. И ничего вокруг, только лихо уносящиеся в зад звёзды наводили скуку и тоску. И терпеливо он летел, мучая сознание догадками, и жало его эротическое желание, и терзал он свои овеянные невесомостью руки, желая обнять за гипотетическую талию великий черноугольный космос.

Летя, как казалось программисту, уже второй день подряд, вспоминал он свою широкую, как река Урал, жизнь. Глумливых людей, всё тычущих убогими пальцами в его сторону: и живёт ведь, мол, такая тварь, и не стыдно ему! Вот мы – мы рождены для счастья и пребываем в счастье, а вот тебе, дорогой товарищ, судьбу твою в твои же руки – делай что хошь. Жисть!

Вспомнил он, как однажды толстая девочка Надя топтала его роскошные сильные груди и весело смеялась, когда он, Тютюхин, просил у неё прощения. И жались мысли в кучку, и тихо и слабо было в глубине его несуществующей воли. Явь сменялась сном, и программист Тютюхин почти окончательно потерял себя меж несущихся с тихой скоростью мимо него звёзд.

Так прошло время первого дрима. Проснувшись же, программист вдруг с напрягом почувствовал, что его одолел свет. Маячили впереди не чёрно-серые бесконечные звёзды, а нечто вроде маленького яркого пятнышка, цвет которого Тютюхин сомневался идентифицировать. Махая изо всех сил руками, программист поплыл в его направлении. По-лягушачьи дрыгал он ногами, представляя впереди яркого христианского Бога, якобы раскрывшего свои объятья ему, программисту Тютюхину. Молился Тютюхин, скупо собирал в голове предложения, просил Бога принять его. И Бог ему внял.

Пятно увеличилось в размере и приняло явно мягко-розовый цвет. С полчаса Тютюхин плыл навстречу своему Богу и думал, как скрыть от Всевышнего мелкие свои прегрешения: леность и чревоугодие. И заговорил с ним Бог:
- Ааааааааааааааа….!
- Боже, ты ли? – Опешил программист.
- ОООООООООООО! – Орал Бог, не обращая на него, раба своего, ни малейшего внимания.

Тютюхину стало страшно. Бог смотрел на него единственным своим глазом, и в этом глазу, который, надо сказать, занимал всё тело Бога, да и формы был явно неправильной, скользил ужас и сумасшествие. Тютюхин затрясся и изо всех сил забарахтался как пловец, на которого плыла змея. Однако было уже поздно – Бог увидел его.

- АААААААААА! Я-я-я-я! – Орал Бог не Божьим голосом, да и вообще не голосом, а, как показалось Тютюхину, каким-то мощным порывом ветра с протяжными завываниями и стоном.
- РРо – ди – лла – ааа, – услышал программист первое членораздельное слово Господа.

Тютюхин впервые за долгое время пребывания в космосе наделал в штаны. А Бог всё рос и рос, его глаз превратился в рваного вида темно-красную ширму, звёзды куда-то исчезли, и Тютюхину представилось, что сейчас ему придёт конец. Тютюхин беспрерывно крестился одной рукой и грёб назад другой. Но его несло на Бога так, что создавалось впечатление, будто Бог и разговаривать с ним более не потрудится, а сожрёт его, Тютюхина, сразу и делу конец. Ну, уж нет, - думалось программисту, - надо ему сказать, надо первым с ним заговорить, простит, он же Бог, Господь всемогущий, он простит. "Лучшая защита – это нападение", - проскользнула мысль.

- Господи! – Изо всех сил Тютюхин заорал прямо в рваный светящий розовым блеском тоннель. – Прости, грешен я. Честно признаюсь, мясо и сало любил, посты не блёл, в церкву не ходил, а людей не обижал никогда! Никогда, не убивал, слышишь!
- АААААААААууууууу! – Бог отреагировал тем, что на всей скорости полетел ему навстречу.

А в следующую секунду программист Тютюхин головой вперёд полетел прямо в розовое облако, которое было так жестоко с ним. Тютюхин закрыл глаза и заорал. Его последние силы ушли на то, чтобы ещё раз обмочить штаны и вспомнить мать. А когда программист глаза открыл, то был уже не он, программист Тютюхин, а кто-то совсем другой – скомканный с соплю маленький сгусток человеческого мяса.
В эту ночь у супружеской четы Киреевых родился маленький сынишка. Радости родителей не было границ. Назвали его Сережей. А где текут его слюни – там нет места высокой философской прозе. В банальщине не текут багровые реки любви.

Добавить комментарий

ДРУГОЕ:
Пишите, звЕните, комментируйте, предлагайте на INFO@KYKYK.RU